Право-мед.ру
Видеоконференция Право-мед.ру № 336 (23) от 4 августа 2026 года, на которой обсуждалось Определение Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Российской Федерации от 1 июня 2026 г. № 18-КГ26-50-К4
А. Панов:
336-я видеоконференция с начала работы формата и 23-я в текущем году. Тема: «Моральный вред: доказывание личных нравственных страданий близких родственников пациентов при недостатках оказания медицинской помощи».
Информационный повод — это судебный акт, на который обратил внимание Дмитрий Гаганов: Определение Судебной коллегии от 1 июня 2026 года, которое отменило судебные акты нижестоящих судов по иску Ткачевой к наркологическому диспансеру Министерства здравоохранения Краснодарского края о взыскании компенсации морального вреда.
Что же произошло?
Пациент наркодиспансера упал, получил черепно-мозговую травму и скончался. Истец — сестра погибшего. Но в чём нюанс? Иск был подан спустя девять лет после трагедии. Ранее компенсацию морального вреда уже взыскали мать и дочь погибшего. Суд первой инстанции удовлетворил исковые требования сестры и взыскал 400 тысяч рублей. Кассационную жалобу подал диспансер.
На что он ссылался и какие ошибки выявила Судебная коллегия по гражданским делам Верховного Суда РФ?
Суды первой, апелляционной и кассационной инстанций особо не вдавались в детали и пропустили ключевое обстоятельство: погибший якобы приходился истцу одновременно сыном и отцом. То есть имеем дело с формальным подходом к составлению судебного акта.
Ещё один важный нюанс, на который обратил внимание Верховный Суд: суды нижестоящих инстанций исходили из того, что наличие кровного родства автоматически влечёт выплату компенсации морального вреда. Позиция Верховного Суда иная: родство само по себе не является безусловным основанием для выплаты. Необходимы доказательства близости отношений и фактического претерпевания нравственных страданий.
Судами был проигнорирован и временной фактор: между произошедшим событием и подачей искового заявления прошло девять лет. Где была истец всё это время?
Также Верховный Суд обратил внимание на то, что это был клинически сложный случай: пациент находился в состоянии алкогольного делирия. Поэтому диагностика черепно-мозговой травмы на фоне делирия была затруднена, а благополучный исход не гарантировался. Следовательно, не была дана оценка степени вины больницы с учётом медицинских объективных факторов.
Результат — процессуальный вердикт: имеются существенные нарушения материального и процессуального права, судебные акты нельзя признать законными. Они отменены, дело направлено на новое рассмотрение в суд первой инстанции в ином составе судей.
Вопрос, который я вынес на обсуждение коллег: каковы правовые последствия признания высшей судебной инстанцией незаконности автоматического взыскания компенсации морального вреда исключительно на основании кровной связи?
Переходим к профессиональному обсуждению. Дмитрий, пожалуйста.
Д Гаганов:
Правовые последствия мне представляются следующими.
Во-первых, здесь нанесён сокрушительный удар по принципу «автоматизма» в присуждении компенсации. Верховный Суд, подобно нарастающей симфонии Бетховена, последовательно развивал эту тему. Первые «трубы» зазвучали, когда Верховный Суд указал на необходимость учитывать требования разумности и справедливости. А в данном случае Алексей Валентинович обратил внимание ещё и на девятилетний срок: видимо, истец вдруг решил, что нужны деньги, и начал «беспрерывно страдать» по родственнику, о котором, возможно, не вспоминал десятилетиями. Прошу прощения за некоторую иронию.
Первый серьёзный удар, если продолжать музыкальную аналогию с «Седьмой симфонией», касается вопроса: какие именно действия ответчика повлекли невосполнимую утрату? Да, существуют перенесённые страдания, связанные со смертью близкого, но нельзя применять автоматизм. Необходимо установить, какие конкретно действия (бездействие) ответчика привели к этой утрате и усугублению нравственных страданий. Вот она — причинно-следственная цепочка (это отражено на листе 5 судебного акта).
Далее интересно: Верховный Суд выстроил своеобразную иерархию постановлений Пленумов, обеспечивающую единство правоприменения (не говоря уже о прецедентах). На первое место поставлено Постановление Пленума № 1 от 2010 года. Согласно ему, факт причинения морального вреда предполагается, установлению подлежит лишь размер компенсации. Однако пункт 32 этого Постановления требует исследования обстоятельств, свидетельствующих о причинении именно данному лицу физических и нравственных страданий. Даже если это член семьи — эти обстоятельства необходимо устанавливать и исследовать.
Что касается содержания, то здесь ключевым является пункт 49 Постановления Пленума № 33, которое в последние годы часто служило основой для «автоматизма»: достаточно быть родственником — и компенсация присуждается. Верховный Суд чётко дал понять, что с такой практикой нужно бороться. Одновременно необходимо применять сначала пункт 32 Постановления Пленума № 1, а затем уже пункт 49 Постановления Пленума № 33.
Особое внимание уделено вопросу: повлекли ли действия ответчика нарушение личных неимущественных прав именно вследствие некачественного оказания медицинской помощи? Здесь очень интересна постановка вопроса о юридической причинно-следственной связи. Редко говорится именно об этом аспекте, а здесь вся цепочка рассмотрена применительно к сложной ситуации, когда родственники испытывают страдания. Но и здесь должна быть установлена причинно-следственная связь между действиями ответчика по отношению к умершему пациентом и последствиями в виде нарушения личных неимущественных прав истца.
Нарушение личных неимущественных прав жёстко привязано именно к некачественности оказания помощи или, как сказал уважаемый Алексей Валентинович, к недостаткам оказания помощи. То есть страдания должны быть связаны именно с тем, что пациента плохо лечили, и это привело к трагическому результату. Это и есть то самое «усугубление», о котором говорит Верховный Суд.
Имелась ли причинная связь между деяниями ответчика и нравственными страданиями Ткачевой? Вся эта цепочка должна быть доказана. Бремя доказывания лежит на истце: она должна доказать как факт причинения ей физических и нравственных страданий в результате противоправных действий, так и характер и степень этих страданий. Это очень тонкий момент: характер и степень страданий привязаны к содержанию и тяжести недостатков оказанной медицинской помощи. Чем серьёзнее недостаток — тем больше страданий он может причинить.
В данном же деле судебно-медицинская экспертиза выявила факторы, затруднявшие оказание помощи: психическое состояние пациента, наличие алкогольного делирия, тяжесть черепно-мозговой травмы. Его не столкнули с каталки — у него было состояние делирия. Эти обстоятельства суды не исследовали, а просто «автоматом» присудили сумму. Получается абсурдная ситуация: через 13 лет может объявиться ещё один родственник, подать иск и получить ещё 500 тысяч рублей.
Нельзя полагаться лишь на наличие родственных отношений. Каковы были взаимоотношения при жизни? Какова степень близости и участия Ткачевой Г.Д. в жизни её брата Ткачёва Э.Д.? Каковы причины длительного необращения в суд? Верховный Суд практически прямо указывает, что девятилетнее молчание свидетельствует об отсутствии тесной эмоциональной связи. Если бы родственник действительно испытывал глубокую духовную и эмоциональную связь с умершим, почему он молчал девять лет? Разве можно девять лет «переживать», зная о возможности подачи иска?
Обжалуемое решение отменено, дело направлено на новое рассмотрение с соблюдением требований процессуального закона. Нельзя не отметить выступление Краснова: теперь, согласно принятому закону, суды при обжаловании (в том числе в кассации) обязаны обосновывать, почему они не применяют то или иное постановление Пленума в конкретной ситуации, поскольку постановления Пленума привязаны к категориям дел. Таким образом, обеспечение единства правоприменительной практики ужесточается.
Этот судебный акт важен не только в связи с отказом от «автоматизма» при наличии родства, но и в части формирования иерархии постановлений Пленумов Верховного Суда. Хотел бы обратить внимание уважаемых коллег именно на этот аспект.
На этом завершаю своё выступление. Звучит уже адажио из «Седьмой симфонии» — знаменитая тема.
А. Панов:
Я начну свои суждения с выражения признательности юридической службе наркологического диспансера и руководителю администрации. Пройдя три инстанции и получив отказы, многие бы опустили руки. Тем не менее, вероятно, юридическая служба убедила руководителя обратиться в Верховный Суд, представив убедительные доводы. Руководитель согласился — и в результате мы имеем важную позицию Верховного Суда.
Из этой позиции однозначно следует: автоматизма во взыскании компенсации морального вреда в пользу родственников при смерти, травмировании или причинении вреда здоровью пациента быть не должно. При условии, конечно, что все суды будут знакомы с этим судебным актом. В чём я, впрочем, сомневаюсь: не все судьи узнают об этом решении. Поэтому теоретически взыскание компенсаций исключительно по факту кровного родства может продолжаться.
Однако теперь у медицинских организаций появляется правовая позиция, на которую они могут ссылаться — позиция Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ. Данный судебный акт становится хорошо проторённой дорогой для защиты прав и законных интересов медицинских организаций в части определения размера компенсации морального вреда.
В то же время это решение важно и для истцов — родственников.
В суде необходимо предъявлять доказательства близости отношений, фактического претерпевания нравственных страданий именно из-за нарушений права близкого родственника на надлежащую медицинскую помощь, нарушений требований безопасности. Установление либо отсутствие этих обстоятельств должно стать стандартом судебной практики по искам родственников к медицинским организациям о возмещении вреда жизни или здоровью близкого родственника.
И. Степанов:
Добрый день, уважаемые коллеги!
Решение Верховного Суда, на мой взгляд, имеет существенное значение для правоприменительной практики. По сути, пресекается возможность злоупотребления правом. Ранее складывалась ситуация, когда любой родственник, имея решение суда о виновности медицинской организации и подтверждённое родство, мог автоматически получить компенсацию морального вреда.
Верховный Суд, основываясь на принципах законности и справедливости, указал на обязанность родственников доказывать наличие именно им причинённых нравственных и физических страданий. Также определена необходимость установления характера отношений между родственниками: совместное проживание, наличие психологической связи, позитивного общения, взаимопомощи.
Спасибо.
М. Галюкова:
Добрый день, уважаемые друзья, уважаемые коллеги!
Рассматриваемое дело затрагивает принципиальный вопрос: достаточно ли одного факта родства для взыскания компенсации морального вреда в связи со смертью пациента? Либо близкий родственник обязан доказывать причинение именно ему личных нравственных страданий?
Фабула дела нам уже известна, поэтому перейдём к сути. Правовая позиция Верховного Суда строится на ключевом разграничении: когда вред причинён здоровью самого потерпевшего, факт морального вреда презюмируется — доказывать нужно лишь размер компенсации. Но при взыскании компенсации иными лицами (членами семьи, родственниками умершего) действует иное правило: суд обязан установить обстоятельства, свидетельствующие о причинении страданий именно этим лицам.
При этом Верховный Суд прямо подчёркивает: наличие факта родственных отношений само по себе не является достаточным основанием для компенсации морального вреда. В моей практике были случаи, когда родственники обращались за компенсацией, говоря лишь о своём родстве. Иногда количество таких родственников превышало разумные пределы. Суды взыскивали компенсации, но суммы были номинальными — 30–50 тысяч рублей. Для родственников это немного, но для клиники совокупные выплаты могут составить значительную сумму.
Что должно подлежать доказыванию в данном случае? Верховный Суд сформулировал круг юридически значимых обстоятельств:
Повлекли ли действия ответчика нарушение личных неимущественных прав истца?
Причинило ли это нравственные страдания истцу и в чём они конкретно выразились? (Из практики отмечу: в 99% случаев это обстоятельство истцами не доказывается.)
Имеется ли причинно-следственная связь между действиями ответчика и страданиями истца?
Бремя доказывания факта и степени страданий возлагается на истца. Суд первой инстанции допустил ошибку: проигнорировал разъяснения Пленума Верховного Суда, не выяснил характер взаимоотношений истца с умершим, место их проживания, степень участия сестры в жизни брата и причины обращения в суд спустя более девяти лет после смерти. Решение фактически дословно повторяло текст ранее вынесенного акта.
Здесь хочу сделать небольшое отступление: если Верховный Суд категорически запрещает «флеш-приговоры» (когда суд дублирует обвинительное заключение), то применительно к гражданским решениям такой жёсткой нормы нет.
Фактически суд, беря фабулу и мотивировку из ранее рассмотренного дела, упрощает себе работу, но нарушает права сторон, поскольку каждое дело индивидуально и требует тщательного разбора всех обстоятельств.
Суд апелляционной инстанции исключил вывод о предпосылках решения и сделал вывод о наличии близкой эмоциона связи исключительно на пояснениях самой истицы, не исследовав объективных доказательств. В результате Верховный Суд был вынужден выполнить несвойственную ему функцию — очень близко подойти к оценке доказательств.
Какой вывод? Данное Определение Верховного Суда закрепляет важнейший ориентир: родство — необходимое, но недостаточное условие. Близкий родственник должен доказать реальное содержание своих переживаний, а суд — исследовать эмоциональную связь, степень близости и участие в жизни умершего с опорой на объективные доказательства. Формальный подход, ограничивающийся ссылкой на факт родства, недопустим.
Работать нужно по каждому делу индивидуально, собирать доказательства очень и очень внимательно.
Всем здоровья и до новых встреч!
В. Фефилова:
Здравствуйте, уважаемые коллеги!
Очень интересное Определение Верховного Суда мы сегодня обсуждаем. Оно вызывает неоднозначные эмоции и выводы. С одной стороны, кажется, что суд вынес объективное решение, указав на то, что истица обратилась в суд только спустя девять лет после смерти брата. Учитывая обстоятельства попадания пациента в наркодиспансер (алкогольный делирий), возможно, суд счёл, что она злоупотребляет своим правом, желая взыскать компенсацию, пользуясь тем, что её уже получили мать и дети погибшего.
Следует отметить, что сам случай произошёл в 2015 году (пациент умер тогда). Уголовное дело рассматривалось пять лет и было завершено только в 2020 году. Решения в пользу других родственников были вынесены в 2021 году, апелляция состоялась в 2022 году, то есть решение вступило в силу только в 2022 году. Таким образом, сестра подала иск спустя два года после вступления в силу предыдущих решений, а не спустя девять лет после смерти. Она действовала после того, как поняла, что тоже имеет право на компенсацию.
Когда я представляю интересы родственников в судах по вопросам компенсации морального вреда, суды всегда спрашивают о характере взаимоотношений, месте проживания, частоте общения. Но обычно достаточно лишь пояснений в суде — никаких дополнительных доказательств никто не приносит. Исключение составляют случаи заболеваний: обращения к психиатру, назначение антидепрессантов — тогда можно что-то представить. А как доказывать факт общения, его частоту, характер взаимоотношений?
Данное решение может повлиять на практику: суды начнут требовать доказательства, о чём пишет Верховный Суд. С одной стороны, здесь есть недостатки: не установлено, где проживали брат и сестра, причины длительного необращения в суд не нашли отражения в судебных актах. С другой стороны, на мой взгляд, компенсацию сестре всё же можно было взыскать, но в другом размере. Если мать и дочь получили по 400 тысяч рублей, то сестре, которая не проживала с братом и имела менее тесные отношения (взрослые братья и сёстры обычно менее близки, чем родители и дети), следовало присудить меньшую сумму.
Участники:
Панов Алексей Валентинович, главный редактор информационного портала Право-мед.ру, г. Омск, член АЮР
Гаганов Дмитрий Борисович, юрисконсульт Ассоциации организаторов здравоохранения в онкологии, г. Санкт-Петербург
Степанов Игорь Олегович, врач - невролог, юрист, председатель Ярославской областной общественной организации инвалидов-больных рассеянным склерозом "Гефест", г. Ярославль, член АЮР
Галюкова Мария Игоревна, адвокат Коллегии адвокатов «Дефенсор» (г. Челябинск), кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного права и процесса Уральского института управления Президентской академии (г. Екатеринбург)
Фефилова Валерия Вячеславовна, медицинский юрист, г. Архангельск, член АЮР.
